Подводить итоги балетной деятельности Большого театра в 229-м сезоне нелегко. Победительные премьеры не случились, тайфун наград промчался мимо, приглашенные звезды не потрясли. Тем не менее, сказать, что в этом году ничего не случилось, было бы неправильно. Почти ежедневно давая спектакли на двух сценах – Основной и Новой, труппа пыталась осмыслить собственный путь и выявить внутренние резервы.

В последние годы балет Большого театра работал с энергией стахановца первых пятилеток. Даже несмотря на бесконечные смены руководства, труппе удалось обзавестись несколькими первоклассными эксклюзивами. Выпуская по три-четыре премьеры за сезон и при этом не отказываясь от обильных зарубежных гастролей, она в кратчайший срок вернула давно забытые ощущения собственной жизнеспособности. На десятилетия увязший во внутренних склоках и разборках и безоговорочно уступивший пальму первенства на международной арене более удачливым соперникам – Мариинскому театру и парижской Opera, в последнее время Большой на равных соперничает с питерской труппой и уже приучил публику к тому, что каждая его балетная премьера становится событием. В то же время, москвичи до сих пор верят в сказки о том, что хороший спектакль сам может постоять за себя. С идеалистическим упорством не желая тратить силы на рекламу, театр не только проигрывает битвы за «Золотые маски» и прочие статусные награды. Удачи породили имперскую непреклонность, с которой, как десятилетия назад, от его любой балетной премьеры вновь требуют соответствия великому уровню Большого, а за полуудачу, кажется, готовы отправить творцов вместе с руководителями труппы на костер.

В этом году театру удалось добиться сбалансированного сочетания общепризнанной классики, знаковых постановок современных хореографов и оригинального репертуара, созданного в расчете на фирменный стиль Большого, – идеального репертуарного ландшафта для компании, претендующей на место в ряду лучших коллективов мира.

Тройчатка спектаклей Леонида Мясина, москвича и танцовщика Большого театра, когда-то сменившего Нижинского на посту звезды дягилевского «Русского балета», отвечала за старую классику – ни один из этих спектаклей, регулярно всплывающих на западных сценах, на родине хореографа ни разу не ставился. «Треуголка» призвана была подчеркнуть прославленное мастерство артистов Большого в исполнении народно-характерных танцев – нигде в мире так не танцуют испанские пляски, как в Москве. «Предзнаменования», эффектно контрастирующие с балетами Баланчина, позволяли труппе продемонстрировать классическую форму. А в «Парижском веселье» она могла проявить свой неистощимый темперамент и страсть к открытой актерской игре.

«Сон в летнюю ночь» Джона Ноймайера, впервые поставленный в 1977 году, с тех пор ведет активную жизнь в десятках театрах всего мира. Этот спектакль, хотя и родился в Гамбурге, генетически близок русскому балету: он требует комедийной сочности актерских самовыражений и виртуозных пуантов. А хирургическая точность сложнейших поддержек, изощренность координации привычных pas превращает «Сон в летнюю ночь» в тест на совместимость компании с достижениями современной хореографии.

«Болт», продолжающий цикл балетов Шостаковича (через год, к 100-летию со дня рождения композитора, их в репертуаре Большого театра должно быть три: свой «Золотой век» в новой редакции приглашен восстановить Юрий Григорович), худрук труппы Алексей Ратманский также задумал в соответствии с московскими балетными традициями – как большой сюжетный спектакль на основе техники классического танца с ярко выписанными сценическими характерами.

Красота композиции оказалась самым запоминающимся впечатлением сезона: космические перегрузки работы на двух сценах не помешали демонстрации богатого потенциала труппы, однако теперь на каждой премьере от нее ждут эталонного исполнения. А эпидемии травм и болезней, обрушившиеся на коллектив, спровоцировали все более ускоряющееся омоложение труппы. И если в предыдущие сезоны революцией казались десятки дебютов за сезон, теперь они измеряются сотнями. Причем массовые вводы произошли не только в отряде солистов, но и в кордебалете. Но в то время, когда линии лебедей и теней очевидно усовершенствовались, ансамбли «Спартака» и «Легенды о любви» понесли невосполнимые потери: в толпе молодежи, напоминающей испуганных абитуриентов, трудно идентифицировать решительных спартаковцев или рафинированных римских патрициев. Далеко не всегда оправданными выглядело обновление корифейских ансамблей: куртизанки в «Спартаке», камни в «Спящей красавице», «голубые пачки» в «Баядерке», подруги Жизели стремительно теряют былую стройность рядов и стилистическое единообразие (счастливое исключение – многолетними трудами собранное трио Больших лебедей). Массированный ввод молодежи в сольные вариации тоже чаще всего выглядит щедрым авансом, хотя появление в «Раймонде» (вариации в картине «Грез» и в Гран па) Екатерины Крысановой, в партии Голубой птицы в «Спящей красавице» Вячеслава Лопатина, в партии Венгерской невесты в «Лебедином озере» Нелли Кобахидзе или Натальи Осиповой во вставной вариации «Дон Кихота» способно переключить на себя внимание зала.

И все же среди эмоциональных пиков минувшего сезона – новые образы старых знакомых: появление в образе деревенской сварливой старухи Мэдж в «Сильфиде» Геннадия Янина, неожиданный задор в комической партии Деметрия в «Сне в летнюю ночь» обычно вялых принцев Владимира Непорожнего и Руслана Скворцова, в том же «Сне» решительная нелепость Нины Капцовой-Елены, никогда раньше не выходившей за амплуа фарфоровых куколок, женственная мягкость Светланы Захаровой в партии Раймонды в одноименном балете, ароматный ориентализм Марии Аллаш в роли Никии в «Баядерке», привычный, но оттого еще более любимый оптимизм и задор Галины Степаненко в «Светлом ручье».

И хотя нынешний сезон был лишен желанного блеска, величие академических колоссов, в ряд которых возвращается Большой, определяется тем, что когда премьерам не достает блеска, впечатление способна исправить обычно малозаметная корифейка, а промах звезды может компенсировать мощь хореографической композиции Петипа, идеально исполненная кордебалетом.