Мария Аллаш выступила в заглавной партии Леи в премьерном спектакле Алексея Ратманского в третьем составе. Балет, поставленный им три года назад для Нины Ананиашвили, теперь идет на Новой сцене Большого театра в иной хореографической редакции. Первую премьеру профессионально крепко, но с минимальными затратами эмоций и удручающе однообразно танцевала Надежда Грачева, которой чужда и необычная пластика Ратманского и насыщенный драматизм роли; вторую – Мария Александрова, окрасившая партию «крупными мазками» и показавшаяся несколько грубоватой и резковатой в партии скромной еврейской девушки Леи. Наиболее интересной из трех исполнительниц мне показалась Мария Аллаш, нашедшая в этой роли множество нюансов и внеся совершенно новые акценты.

В партии Леи балерина оказалась необычайно хороша внешне: огромные черные глаза, выразительное смуглое лицо, туго заплетенные темные косы. В первых сценах балета она предстала поразительно юной, светящейся любовью, бесхитростно наивной и почти по-детски доверчивой. Героиня Аллаш с радостным удивлением смотрела на окружающий ее мир, словно не замечая гнетущей мрачности обстановки. В облике ее Леи была и нежность, и застенчивость, и пленительная женственность, а в графически-строгих движениях – вкрадчивая мягкость. Балерина пластически четко прорисовывала смену внутренних состояний Леи, показывая ее внезапное оцепенение в сцене помолвки с богатым женихом Менаше (Захар Потапов), почти кукольную «скороговорку» жестов. Она вдруг начинала двигаться, как марионетка, и в этой странной «запрограмированности» какого-то «неодушевленного» танца читалась растерянность и непонимание происходящего.

Метаморфозу Леи во время свадьбы (когда в героиню вселяется дух умершего возлюбленного Ханана) Мария Аллаш передавала в сложной гамме чувств, резких перепадов настроения, проведя всю сцену на предельном накале эмоций и вместе с тем – психологически тонко. Леденящий ужас, всплески отчаяния, паузы внутренней отрешенности перед обмороками и испуг при возвращении в реальность – каждый жест, каждый поворот головы, каждый взгляд, – были великолепно обыграны ею актерски. Казалось, что руки и ноги Леи словно существуют помимо нее, она не властна над собственными движениями и буквально задыхается от этого ощущения. С редкой выразительностью Мария Аллаш проводит эпизод, оставшийся совершенно незамеченным у других исполнительниц этой партии: своей рукой она медленно гладит свою же щеку, приникая к ней с такой же нежностью, как к руке Ханана, но потом пугается и с ужасом отталкивает, буквально отбрасывает ее от себя, вновь осознавая собственное бессилие перед неведомой ей властью вселившегося в нее духа. А когда призрак Ханана (Сергей Филин) незаметно появляется за высокой спинкой стула, на котором сидит Леа, героиня Аллаш, увидев его, беззвучно «кричит». Ханан закрывает своей ладонью рот возлюбленной, но ее широко раскрытые черные глаза в пол-лица передают этот беззвучный крик – они продолжают «кричать» пронзительно и неостановимо. В трактовке Марии Аллаш запоминаются многие пластические нюансы – и то, как резко вздрагивают ее плечи, и как передана дрожь всего тела в сцене изгнания из Леи Диббука, и некая заторможенность движений перед смертью, передающих состояние героини, находящейся под гипнозом.

Леа, бесспорно, стала одной из интереснейших актерских работ Марии Аллаш, заставившей по-другому взглянуть на эту партию. Аллаш кажется лучшей из трех нынешних исполнительниц партии Леи, хотя станцевала она ее только в третьем составе. Но именно с ней спектакль обрел совершенно другие краски и истинно трагическое звучание.