Итак, широко разрекламированная (вариант – заранее преданная анафеме) премьера оперы Леонида Десятникова и Владимира Сорокина «Дети Розенталя» в Большом театре, о необходимости (вредности) которой так долго твердили различные общественные силы, состоялась. Накаленная атмосфера вокруг еще только рождающегося на Новой сцене спектакля – депутатский запрос о возможных нарушениях нравственности в либретто оперы, пикет «Идущих вместе» на Театральной площади под лозунгами, гневно осуждающими «порнографа Сорокина», визит депутатов Государственной Думы на генеральную репетицию – поставила авторов оперы в невыгодное положение. От них ждали слишком многого. И, как часто бывает в подобных случаях, ожидания (причем обеих сторон, и дружественной, и враждебной) сильно превысили результат. Не вышло ни скандала, ни потрясения художественных основ.

То, что в либретто нет порнографии, признали даже наиболее агрессивно настроенные депутаты Государственной Думы. Как ни относиться к предыдущим писаниям г-на Сорокина (я далек от мысли их превозносить) – в нынешнем либретто нет практически ничего от малоаппетитной скабрезности прежних его опусов. Напротив, много «высокого штиля», коим изъясняются герои, особенно в первом действии. Напомню сюжет: гениальный ученый Розенталь в 1940 году изобрел способ клонировать людей, а поскольку он был фанатиком-меломаном, то и начал с «дублей» великих композиторов прошлого. Так в его лаборатории вновь появились на свет Вагнер, Чайковский, Моцарт, Верди и Мусоргский…

Во втором действии, где сцена переносит нас на площадь трех вокзалов (на ней бомжуют, оказавшись ненужными в постперестроечной России, пятеро гениев), есть моменты стилистического снижения. Но если они коробят чьи-то уши, то тогда надо поставить под сомнение, скажем, и «Бориса Годунова» с его простонародными диалогами («Митюх, а Митюх, чего орем?»), не говоря уж о куче опер ХХ века… Кстати, следуя логике иных зрителей-политиков, углядевших в «Детях Розенталя» элементы русофобии, того же «Бориса…» следует просто запретить: это ж каким пессимизмом дышит финальная сцена с плачем Юродивого посреди «русского бунта, бессмысленного и беспощадного»…

Нет в «Розентале», кажется, и инкриминированного кем-то под горячую руку сатанизма. Да, ходят время от времени фигуры в черном – я их воспринял как «ангелов смерти», вариант широко используемой в мировом искусстве символики конечности жизни, что само по себе никак не связано с образом Сатаны. Если уж на то пошло, куда больше «черноты» в хрестоматийном «Фаусте», где Мефистофель весь вечер разгуливает по подмосткам и поет свои куплеты – но пока, кажется, ни в одну горячую голову не взбрело запрещать любимое во всем мире творение Гуно…

Боюсь, причина нынешней шумихи в значительной мере лежит вне искусства: в его судьбы в силу ряда обстоятельств оказались вовлеченными люди, коим привычнее заниматься политикой или экономикой с их неизбежным спутником – пиаром, чем современным театром.

Что бы сказали те же депутаты, доведись им посмотреть, скажем, считающуюся классикой ХХ века оперу «Солдаты» немецкого композитора Бернгардта Циммермана, посвященную судьбе, грубо говоря, полковой проститутки (ее несколько лет назад показывал на сцене Большого один из ведущих европейских театров)? Или идущую в наших театрах оперу Шнитке «Жизнь с идиотом» по рассказу Виктора Ерофеева, где герой – карикатура на Ленина – занимается на сцене весьма неаппетитными вещами? Но еще год назад, когда этот действительно шокирующий (притом безусловно талантливый) спектакль получил «Золотую маску», политики не проявили к нему никакого интереса. Возможно, не было такой нервозной обстановки вокруг театра, где он шел – а нынче атмосфера вокруг Большого крайне накалена, каждый шаг его дирекции рассматривается через микроскоп – государство выделяет гигантскую сумму на реконструкцию исторического здания, и кому достанутся заказы, волнует очень многих вне театральных стен…

Но вернемся к самому спектаклю. Зрелище (это не только мое мнение) получилось занятное, скучно не было ни минуты. Прав Никита Михалков – здесь много от капустника. С другой стороны, кто сказал, что капустник – это однозначно плохо? Вспомним, сам этот жанр зародился в очень серьезном месте – Московском Художественном театре. Музыка в целом добротная и прозрачная по интонационному языку – это вовсе не «Воццек» Берга и даже не «Поворот винта» Бриттена, все гораздо проще и доступнее широкой публике. Думаю, что даже завсегдатаю мюзиклов будет чем потешить слух в этой, в общем-то, классической по формам партитуре, где есть забавная стилизация «под Вагнера», «под Чайковского», «под Мусоргского», складные арии, терцеты и квинтеты, аккуратно выученные (редкое явление на премьере!) солистами Еленой Вознесенской (проститутка Танька), Максимом Пастером (Чайковский), Андреем Григорьевым (Верди), Валерием Гильмановым (Мусоргский), Вадимом Лынковским (Розенталь)… Отлично звучит оркестр, вышколенный дирижером-постановщиком Александром Ведерниковым. А некоторые моменты по-настоящему эмоционально пронзительны – например, прощание Моцарта (Роман Муравицкий) со своими умирающими братьями и возлюбленной, когда он остается один и растерянно вертит в руках флейту – символ своего волшебного дара, с которым его перенесли в абсурдный мир современного российского капитализма авторы…

Претензия моя к сочинителям и постановщикам вот какая: все же, несмотря на трагический по сути сюжет и моменты серьезности, у них вышла шутейная безделушка. Интонация иронии главенствует над всем. Впрочем, иного нельзя ждать от постмодернистов, убежденных, что ничего принципиально нового создать в искусстве нельзя и остается лишь иронизировать над уже созданным великими предшественниками. К тому же постановка перегружена внешними деталями – по-видимому, символическими, но не всегда «читаемыми»: что, например, означает сценическая конструкция в виде не то гигантского телевизора, не то разреза человеческой утробы (сценограф Мариус Някрошюс) – не мог объяснить никто из тех, к кому я обращался. Массовки-«приколы», вроде бегающих по сцене «хромосомных цепочек» или «бродячих» суфлерских будок, показались изобретательными, но чрезмерными и не всегда связанными с содержанием произведения – словно режиссер-постановщик Эймунтас Някрошюс вдруг решил в запоздалом порыве школярского вдохновения вывернуть на зрителя все, что он умеет.

Мнения деятелей искусства разделились. Авторитетный критик Андрей Золотов, например, признался автору этих строк, что как явление театра его спектакль устроил, но слишком многого от композитора Десятникова, «принципиального стилизатора», он и не ждал. А известная скрипачка и дирижер Татьяна Гринденко вообще заявила, что ей «не о чем говорить, это позавчерашнее новаторство, вот если хотите настоящего культурного шока, то идите в театр Анатолия Васильева, там работают действительно талантливые люди…» Впрочем, после столь суровой оценки добавила: хорошо, что хоть попытались оживить атмосферу Большого, может, в следующий раз здесь выберут оперу получше…

В заключение добавлю, что представление прошло в целом спокойно – видно, служба безопасности сработала профессионально. Один только раз когда действие уже пошло, а музыканты еще не заиграли, некто негромко пробормотал: «Музыка когда-нибудь начнется?» А раздраженный женский голос с неадекватной энергией ответил: «Сосущих вместе – вон из зала!» Зато на Театральной площади в это время вовсю бузили противники «порнографа и калоеда Сорокина», но к этому москвичи за предпремьерную неделю уже привыкли.