|
ДОСЬЕ «ВМ»
Надежда Павлова родилась 15
мая 1956 года в Чебоксарах.
Окончила Пермское
хореографическое училище. Появление
Павловой стало не только балетным, но и
социальным феноменом, которое
привлекло внимание людей, далеких от
балета. С 1975 года – солистка Большого
театра. Исполняла ведущие партии в «Щелкунчике»,
«Дон Кихоте», «Спартаке», «Жизели», «Спящей
красавице» и др. Окончила
балетмейстерское отделение ГИТИСа.
Дает мастер-классы во Франции,
Германии, Японии и др.
Профессор Российской академии
театрального искусства.
Народная артистка СССР (1984). |
|
 ВМ,
12 декабря 2006 года
Наталия Юнгвальд-Хилькевич
Я знаю, что такое триумф
Надежда Павлова: Дистрофия
начинается, когда ломается психика
Она была самой молодой в
истории балета исполнительницей
партий Джульетты и Жизели. «Она слишком
хороша», – говорила о ней Майя
Плисецкая. Ее умению парить над
реальностью самозабвенно внимали
поклонники, а критики слагали о ней
чуть ли не рифмованные оды. И это ее,
хрупкую фею Большого театра,
перемолола Система, основанная на
жестком подчинении и перманентной
необходимости преодоления. Сегодня
Надежда Павлова преподает
классический балет – большей частью за
границей. Она уже много лет не бывала в
Большом. Говорит, «видимо, дорога мне
туда заказана».
Меня «ушли на пенсию»
– Я знаю, что в Большом театре какое-то
время назад работал психолог. Человек,
который проверял «на совместимость»
партнеров. Чтобы вдруг спектакль не
развалился. Учитывались мельчайшие
детали, включая систему продажи
билетов. «Правильная» посадка «клакеров»,
которые должны были вовремя похлопать.
И даже то, какому зрителю по его
физиономическим данным и особенностям
речи следует продавать билет.
– Я за то, чтобы такие люди были,
потому что проверка на совместимость –
это важно. Чтобы не было недоразумений,
скандалов. Чтобы была атмосфера. Балет,
конечно, не выход в открытый космос. Но
все же.
– Большой – это мировой бренд…
– …с которого обсыпалась позолота.
Прежнего величия Большого театра
больше нет. К сожалению, к этому
приложил руку и мой любимый партнер
Владимир Васильев, который состоял
какое-то время в руководстве театра. В
русском балетном искусстве всегда
ценилась не только техника, как на
Западе, но и эмоциональность, душа. Есть
такая балетная формулировка: «Ноги
танцуют головой». Я бы добавила – и
сердцем… В Большом театре почему-то
мои знания не пригодились. Хотя я
мечтала бы там работать.
– Почему вы ушли из театра?
– Все молодое поколение, которое шло
после Екатерины Максимовой и Владимира
Васильева, оказалось не у дел. Васильев
обладал тогда неограниченными правами.
Он стал художественным руководителем
Большого и начал экспериментировать.
Поспешно ставились одноактные
спектакли. Меньше внимания уделялось
классике. Все, что было раньше,
перечеркивалось. И все стало рушиться.
Начались разногласия не только
творческие, но и административные.
Тогда нам дали понять, что театру не
нужен ни Григорович, ни мы. Можно
сказать, что «нас ушли». Ирек Мухамедов
уехал в Лондон…
К тому времени я отработала в театре 20
лет. Передо мной поставили вопрос
ребром: либо вы оформляете пенсию, либо
будете танцевать один спектакль в год.
И я ушла. Конечно, пришлось написать
заявление «по собственному желанию»,
потому что народную артистку уволить
просто так невозможно.
– Была, видимо, тяжелая
психологическая ломка?
– Люди, которые вкусили такую славу,
как я, и отдали балету столько лет, в
определенном смысле в психологической
зависимости уже навсегда. Я знаю, что
такое успех. Что такое триумф. Поэтому
отношусь к этому спокойно. Звездная
болезнь мне не грозит. Я себе говорю так:
шанс дается один раз. Судьба мне его
дала. Вот и радуйся.
Спасла меня моя семья в лице мужа… В
Большом я не была уже давно. Но, судя по
тому, что говорят о театре мастера,
Вишневская, например, сейчас стало еще
хуже. Идет полная дискредитация театра,
традиции утрачены, преемственности нет.
Девицы, которые танцуют в ночных клубах,
тоже называют себя балеринами. А на
самом деле они – продукт потребления.
Балерины Большого пиарят себя в
ракурсе, далеком от искусства. Не
хочется, чтобы гордость России
превратилась в заштатную труппу.
Можете и обо мне что-нибудь придумать
– Надежда Васильевна, вы завоевали
Гран-при на Московском конкурсе балета,
когда вам было 16. Вы не стояли, как
говорится, с канделябром у озера, а
сразу стали примой.
– Мне было пятнадцать, а написали, что
шестнадцать. О премиях серьезно никто
не думал. Перед нами стояла задача –
приехать в Москву и станцевать. И когда
я получила Гран-при, я просто не
принимала это на свой счет. Для меня
было важно то, что я отстаиваю честь
школы. Завышенной с а м о оценки не было.
И появление в моей жизни журналистов,
задающих тысячу вопросов, было
абсолютно неожиданным.
– Кстати, о школе. Верно, что в
балетных школах все замешано на муштре?
– Пермская школа в 70-е, не буду
скромничать, вошла в тройку лучших.
Вместе со мной. После Московского и
Вагановского училищ. А до этого о ней
никто не слышал. О чистом удовольствии
там можно было только мечтать, потому
что на этом в балете не выедешь. Нужно,
чтобы тебя подталкивали. Балетные и
спортивные школы в чем-то схожи. И там и
здесь есть давление на любого ученика.
И там, и здесь все держится на
авторитете педагога и на строгом
подчинении. Другое дело, что в
некоторых школах этим злоупотребляли,
и мне в свое время пришлось об этом
рассказать. О том, как ломается
человеческое нутро и как это
сказывается на детской психике.
– Однако балет воспитывает силу
воли. Так?
– Если человек хочет чего-то достичь,
у него должно быть особое стремление к
балету, которое превращает это
стремление в смысл жизни.
– В разные времена балетные девочки
из-за диет нередко оказывались на
больничной койке. Инфернальность,
хрупкость всячески поощрялись. Но,
видимо, была размыта какая-то
нравственная грань?
– Взрослея, человек меняется. Поэтому
уже на этапе отбора учитываются
физиологические данные, генетическая
предрасположенность. Склонность к
полноте – самый серьезный минус.
Конечно, важно физическое здоровье.
Потому что нагрузки в балете
нешуточные. В 10 лет уже видно, хватит ли
ребенку природных возможностей, чтобы
танцевать. Ну а потом правильное
распределение нагрузки на мышцы.
Дистрофия начинается, когда ломается
психика. Дистрофия – это не просто
похудение благодаря силе воли и
ограничениям в питании, это уже атака
на здоровье.
Каждый педагог обязан помнить, что
перед ним растущий организм и, прививая
профессиональные навыки, важно не
искалечить ученика. В свое время между
мной и моим педагогом Людмилой
Павловной Сахаровой возникла пропасть
непонимания.
Но время прошло, страсти улеглись, и я
могу сказать, что, помимо плохого, было
и много хорошего. Но чтобы в дальнейшем
наша профессия не давалась с кровью, не
калечила человека, важно, когда между
учеником и педагогом возникают более
демократичные, лояльные и просто
человеческие отношения.
– Балерина вашего уровня должна
обладать особого свойства организмом.
Как олимпийский чемпион. Какие главные
школьные заповеди вы впитали?
– Прежде всего собранность. Перед
выступлением нужно беречь физические и
эмоциональные силы. И чтобы голова была
светлая.
– Уланова обладала, судя по книгам о
ней, железными нервами и однажды на
спор всю ночь проспала на папиросной
бумаге, не смяв ее.
– Можете и обо мне что-нибудь
придумать, бумага все стерпит.
Однажды все же уронили
– Расскажите о ваших партнерах. О
Вячеславе Гордееве, который был к тому
же вашим мужем.
– О нем ни слова. Я не желаю о нем
вспоминать. А вообще, самое главное,
когда партнер, как говорят, «хорошо
держит». И когда с ним можно вести
диалог. Так же как и у драматических
актеров. Удобно и хорошо было с
Васильевым, Годуновым и Владимировым.
Была уверена, что не уронят. Однажды все
же меня уронили, но мне повезло –
обошлось без травм. Вы удовлетворены?
– Хорошо, сменим тему. У танцовщиц к
балетной обуви серьезное отношение.
Есть московская обувь с круглым
пятаком, есть питерская удлиненная. Как
вы готовили свою обувь? Жесткая часть
носа пуантов довольно высокая. И отсюда
стертые пальцы.
– Любая женщина к новой, даже
повседневной обуви, должна
приспособиться. Я, как и все, молотком
пользовалась, чтобы подогнать туфли к
стопе. Есть такая небольшая хитрость.
Тогда обувь «садится». Счастье было в
том, что мы не экономили и не считали,
сколько нужно пар на спектакль.
– Сцена Маринского театра покатая.
И многие балерины с непривычки боялись
на вращениях угодить в оркестровую яму.
Вы ведь повидали много сцен…
– Когда частые переезды, не успеваешь
привыкать к тому, что сегодня пол
прямой, а завтра ты выступаешь на
покатом. Я на любой сцене стремилась
найти центр тяжести. А вот в Риме есть
один театр, в котором градус наклона
сцены больше чуть ли не в два раза, чем в
Большом, и даже больше, чем в Мариинке.
Там строили театр для оперы, чтобы
артиста со всех мест было хорошо видно.
И приходилось буквально на ходу менять
движения.
– Как вас принимали в разных
странах?
– Америка принимает бурно,
открыто, эмоционально. Англичане
сдержанно. В Израиле любят и знают
музыку. В арабских странах надо знать,
что танцевать. Как-то приехали в пачках,
а нас переодели в платья и шароварчики.
Так всю классику и станцевали.
Московскую публику знаю хорошо. Она
благодарная.
Мой муж – психоаналитик
– Вы упомянули «семью в лице
мужа»…
– С ровесниками в театре мне было
неинтересно. У меня это второй брак. А
первый был, конечно, с фатой и фанфарами
и с белым платьем. Все как полагается.
Первый брак меня страшно разочаровал.
Повторять тот же помпезный брачный
ритуал было бы глупо. Мне танцы до
упьяну не нужны. И игрушечное
оформление отношений тоже. Я выходила
замуж за Константина Михайловича,
потому что поняла, что встретила свою
вторую половину.
– Чем занимается Константин
Михайлович?
– Он психолог и психоаналитик.
Конечно, мне очень хотелось заглянуть в
таинства его профессии. Но –
существует врачебная тайна. И хотя я
очень любопытна, с этой данностью
смирилась. Утешаю себя тем, что, когда я
танцевала, он тоже со многими вещами
мирился. С долгими гастролями, например.
Кто-то выходит замуж за престижную
профессию. Кто-то – за деньги.
Константин Михайлович для меня не
только муж, но и друг. У нас вполне
приемлемая разница в возрасте, десять
лет. И мы вместе уже больше двадцати лет.
Много хорошего в нашей жизни было.
– У вас нет детей. Говорят, для
балерины это в порядке вещей…
– Так уж получилось. К сожалению. Я не
ставила себе задачу отказаться от
всего во имя карьеры. Как и не было
задачи иметь двух-трех детей. Надеюсь,
вы понимаете, что это очень интимная
сфера, в которую не стоит вторгаться.
Пусть мои проблемы останутся за
рамками нашего разговора.
И чего они ссорятся?
– Вы совсем не публичный человек.
Вас не видно на светских раутах. Почему?
– Меня часто приглашают
поучаствовать, например, в
телевизионных ток-шоу. Я интересуюсь
прежде всего темой, потом – кто ведущий.
И делаю соответствующие выводы,
понимая, что разговор будет все об
одном и том же. Начнут копаться в каких-то
безделицах. Глупо обсуждать целый час,
помыла ли жена ложку или нет. Смотрю
такие шоу и поражаюсь. И чего они
ссорятся? Естественно, от таких
приглашений отказываюсь.
– Как вы считаете, кто должен
отвечать за материальное обеспечение в
семье?
– Отвечу вопросом на вопрос.
Почему эту обязанность нужно
непременно возлагать на мужчину? Если
оба могут зарабатывать.
– Вы хлебосольная хозяйка?
– Из дома уехала в восемь лет, жила в
общежитии. Поэтому всему научилась
сама. Это не значит, что я пеку пироги на
ораву из тридцати человек. Не люблю
разного рода сборища, может быть,
поэтому у меня узкий круг общения. К
тому же, мне кажется, сегодня все больше
на себя зациклены. И мало кто умеет
дружить.
– Вам вообще уютно в Москве?
– Первое время я все больше проводила
на сцене. А потом узнала город поближе и
очень его полюбила. Люблю свой район,
Третьяковку.
– Я знаю, что вы из многодетной
семьи. Поддерживаете отношения с
сестрами и братьями?
– Сейчас все разъехались по разным
городам. Балетом не занимается никто.
Знаю, что они мною гордятся.
– Понимаете, что вы красивая
женщина?
– У меня есть любимый человек, он
мне об этом говорит, и я чувствую себя с
ним комфортно.
|
