Век, 24 - 31 мая 2002 года

Александра Алешина

Балерина Илзе Лиепа: 
«Отец завещал нам с братом верность театру»

Балерина Илзе Лиепа родилась в Москве. В 1981 г. окончила Московское хореографическое училище и пришла в Большой театр. Первая сольная партия — в опере Глюка «Ифигения в Авлиде» (Богиня Гера). Среди ролей — Мерседес («Дон-Кихот»), Зюльма («Корсар»), леди Капулетти («Ромео и Джульетта»), Королева-мачеха («Белоснежка и семь гномов»), Графиня («Пиковая дама»). В 1989 г. в Концертном зале им. Чайковского состоялся первый творческий вечер: семь новых хореографических номеров и балет М. Фокина «Видение розы». В 1991 г. окончила педагогическое отделение балетмейстерского факультета ГИТИСа. С 1994 г. — художественный руководитель ассоциации «Золотой век». В 1996-м удостоилась звания заслуженной артистки РФ. Работы вне Большого театра: «Федра», «Шехеразада», «Возвращение Жар-птицы», «Странствие», «Маэстро», «Госпожа Бовари» (хореограф М. Шоннен). Снималась в художественных фильмах «Блистающий мир», «Бэмби», в телесериале «Михайло Ломоносов». На сцене драматических театров — Мария Стюарт («Ваша сестра и пленница») и Екатерина («Сон императрицы»).

«Всю жизнь для меня было загадкой: талант дается Богом как награда или как испытание? И думается мне, все, что ведет человека к творчеству, — это награда, но вся жизнь — испытание. Испытание и потери». Так написала Илзе Лиепа в своем предисловии к книге об отце — выдающемся танцовщике Марисе Лиепе. Она и сама начинала в Большом театре, сначала в мимансе, потом в танцевальных эпизодах оперных спектаклей, потом пришли сольные партии в балетных постановках. Отец завещал ей, балерине с яркими внешними данными, что бы ни случилось — не бросать театр. Она и была верна Большому всегда, но в ее жизнь вошел также кинематограф, состоялся первый ее сольный концерт, стали поступать предложения из драматических театров.

— Каким вам запомнился отец?

— Он очень любил меня и Андриса. Поддерживал нас во всех профессиональных начинаниях. Был невероятно горд за Андриса, когда тот впервые победил на международном конкурсе. На меня же, как мне казалось, он особых надежд не возлагал. Так мне казалось. Сейчас, когда его старые знакомые вспоминают, что он им говорил о дочери, я вдруг вижу, что заблуждалась. Его слова — сегодня для меня огромная поддержка. Помню удивительно радостный месяц, проведенный с отцом в крохотной каморке в Серебряном Бору. Сверстники мне казались тогда неинтересными, а около отца было поразительно хорошо. И у него тогда, видимо, было время внутреннего покоя. По ночам мы перелезали через забор и уходили к реке. Сидели на берегу, светила луна, а мы читали друг другу стихи. А еще почему-то хохотали, я больше никогда так не смеялась... После спектаклей он нередко приходил ко мне в гримерную, помогал разгримировываться, смотрел, как лучше наложить грим в следующий раз. Старался не пропускать моих премьер. Когда первый раз вышла в маленькой сольной партии на сцену Большого, отец был в зале, потом сказал: «Илзе, запомни: первое появление на сцене — самое главное. Тут нельзя ошибаться...»

— Вы сказали как-то, что и после ухода отца ощущаете его присутствие. Это действительно так?

— Да. Тут вместе — и реальное, и ирреальное. Вот перед премьерой «Пиковой дамы» подошла женщина, служительница театра, протянула мне почтовый конвертик и сказала: «Илзе, вот, нашла почти в помойке. Кто-то выбросил». В конвертике были два слайда: отец в «Спартаке». Ну, скажите, какие силы распорядились принести это перед премьерой у дочери?..

— Видимо, с выбором профессии у вас и у Андриса проблем не было?

— Более продуманно было у Андриса. Он постарше. В детстве он говорил: «Я хочу быть папой в Большом театре». У меня же было скорее подражание — тянуться за старшим братом. «Раз уж он, значит, и я». Решалось-то в 6—9 лет! Если бы выбор делался в более зрелые годы, я, видимо, пошла бы по маминым стопам.

— Ваша мама, актриса Маргарита Жигунова, много лет проработала в драматическом театре имени А.С. Пушкина. В какой-то момент ей пришлось сделать достаточно трудный выбор между сценой, съемками и детьми... Видимо, у нее было чувство сожаления — не все сложилось в творческой судьбе?

— Думаю, нет. За тридцать лет в ее репертуаре было много интересных ролей. Она блистательно играла в пьесах А. Н. Островского (также в спектаклях — «Аленький цветочек», «Незримый друг» и др. — А.А.), кроме того, снималась в кино. Ее первая центральная роль была в фильме «Жестокость». Как-то увидела по телевидению и просто не могла смотреть без слез — очаровательная, прелестная женщина, чудная… И при всем при том для нее, для меня и для Андриса очень важно, что она замечательная мама.

— Кажется, именно с кинематографом связана романтическая история знакомства ваших родителей и ваше имя…

— Однажды папе нужно было срочно попасть в Ригу. В самолете он увидел молодую голубоглазую златокудрую женщину. Познакомились. Оказалось, тоже артистка, летит на съемки в фильме «Илзе». Получилась любовь с первого взгляда. Когда поженились, то решили: если родится девочка, то в память о том полете назовут ее Илзе. Но первым появился мальчик, назвали Андрисом. Илзе появилась потом. Нам с Андрисом Господь дал потрясающих родителей.

— И вам с Андрисом всю жизнь, наверное, приходилось выдерживать сравнение с отцом...

— Отец говорил: «Помните, вы — дети Лиепы, что простится другим, вам не простится». Пристальное внимание к себе мы ощущали и в детстве, и в хореографическом училище, и в театре… Сложнее, конечно, приходилось брату, он исполнял те же партии, что и отец. Но, слава Богу, он внешне — копия мамы. В театре я до сих пор слышу, как его нежно называют «солнечный мальчик». Мне тоже приходилось нелегко, но когда сейчас, глядя на меня, вспоминают отца, мне это очень приятно. Но так в балете. На драматической сцене я похожа на маму.

— А в жизни между вами есть сходство?

— Трудно ответить... Моя мама удивительная женщина, человек невероятной энергетической силы, стойкого и твердого характера. Знаете, с годами и я, и Андрис все больше и больше чувствуем, что мы нуждаемся в ней, что она основной стержень в нашей жизни. К сожалению, часто видеться не удается, жизнь настолько суетная, что времени хватает зачастую лишь на телефонный звонок. Когда я или Андрис над чем-то работаем или у нас премьера, всегда знаем — ее оценка будет самая строгая и справедливая, скажет так, как есть. В жизни часто оглядываемся и думаем: «А что скажет мама?»

— Но театральная жизнь неоднозначна. Есть в ней и жестокая борьба за роль, и конкуренция, порой весьма некрасивая.

— А я всегда оставалась в стороне. Никогда не хватало характера выдерживать эту борьбу. А оно и к лучшему! Мне всегда легче просто уйти, ничего не сказав. Иду своим путем.

— Илзе, этот театральный сезон проходит для вас под знаком двух событий — вечера Благотворительного фонда имени Мариса Лиепы в Большом театре и там же премьеры балета «Пиковая дама» в постановке французского хореографа Роллана Пети…

— Пети — совершенно экстраординарный человек. «Интересно», «увлекательно» — самые точные слова, если характеризовать работу с ним. Для «Пиковой» он взял музыку Шестой симфонии Чайковского, и она великолепно слилась с хореографической мыслью мастера. Его видение, на первый взгляд, очень простое, и эта простота позволяет исполнителям вкладывать в танцевальный «текст» свои ощущения. Спектакль поставлен так, что его интерпретация целиком зависит от настроения, состояния, желаний исполнителя главной роли — Германа, Николая Цискаридзе. Ни я, ни актеры кордебалета, ни Светлана Лунькина, танцующая Лизу, — мы не можем менять содержание спектакля. А вот Герману позволено, он обладает такой силой. Сегодня в финале он может показаться сумасшедшим, а завтра — умереть… Конечно, такая интерпретация произведения не всегда совпадает со взглядами зрителей. И это понятно. Ведь у каждого русского человека есть свой Пушкин, и очень трудно сделать так, чтобы видение режиссера, постановщика, исполнителя слилось с мнением многих. Наверное, не случайно, что в России, несмотря на всю нашу Пушкиниану и пушкиноведение, так и нет большого художественного фильма о жизни поэта. Наверное, это и невозможно, ведь режиссер тогда должен быть равным гению Пушкина.

Что же касается спектакля Пети, то, думаю, он у него один из самых удачных за последние годы. Он вообще, считаю, один из крупнейших художников XX века. Он далеко не молод, но по-прежнему остается живым в творчестве, смело экспериментирует. Он ставит так много, что, конечно, одни балеты оказываются гениальными, другие могут и не удасться. Он сам с легкостью это признает.

— С годами, наверное, вам все легче решать творческие задачи, помогает опыт...

—Нет, не могу этого сказать. Начиная новую работу, отдаешь ей все силы, но всегда чувствуешь внутри трепет, сомнение: а смогу ли сегодня? Чем дальше, тем сложнее и сложнее. Почему? Не знаю… Вот и отец признавался, что с годами при выходе на сцену Большого театра волновался все больше. Мастерство с годами, конечно, приобретается, но привыкания или безусловной уверенности в своих силах не происходит.

— Вами многое сделано вне стен Большого театра. «Пиковая дама» — это «возвращение»?

— «Физически» я из Большого никогда и не уходила. Но так уж сложилось, что многое по-настоящему интересное, творчески значимое для меня происходило не в его стенах. Например, спектакли «Шехеразада» и «Маэстро». Если что-то и рождалось на его сцене, как «Федра» или «Странствие», то это было связано в первую очередь с фондом Мариса Лиепы — или с моими проектами, или с проектами брата Андриса. Думаю, работа в «Пиковой даме» — это скорее мой «приход» в Большой театр, нежели «возвращение». После премьеры я выслушала столько искренних теплых слов от коллег, а это самое ценное для артиста. Кто-то даже сказал: «Илзе, очень рад за тебя. Ты так долго этого ждала». А я ведь уже давно ничего не ждала от Большого театра. Но пришел замечательный режиссер, увидел меня и умело использовал то, что я хорошо делаю. В работе над хореографией «Пиковой дамы» я поняла в один момент, что не просто перенимаю подсказываемые движения, а буквально растворяюсь в материале. Мироощущение постановщика, его понимание образности стали моими. Это была абсолютная творческая совместимость с постановщиком. В подобных случаях совершенно не важно именит он или неизвестен.

— Но вот проделана огромная подготовительная работа. В какой момент к вам приходит ощущение, что спектакль есть, состоялся?

— Когда в зале появляется первая публика! Вообще, думаю, в нашем деле только два главных исполнителя — актер и зритель. Нет публики, нет и театра. Актер работает, идет самоотдача вплоть до полного внутреннего опустошения, но для этого ему необходим зал, зрители, их признание. Если в артисте живет искреннее желание «отдать», то он будет счастлив не только на сцене Большого театра, но, наверное, и в кружке самодеятельности.

— Критики отмечают определенное однообразие в репертуарах московских и петербургских балетов. Вы тоже так считаете?

— Трудно не согласиться. Трудно понять эту стихийность. Порой не поймешь, почему появляются те или иные постановки. Мне же кажется, спектакли должны ставиться на конкретных исполнителей, которые в данный момент есть в театре. Решить сначала, кто будет танцевать, а затем уже подбирать материал. А не наоборот. В целом же, думаю, мы постепенно возвращаемся к тому, что было на заре XX столетия, к направлению мира искусств, к Дягилеву, к «Русским сезонам». Тогда век начинался, и сейчас начинается. Тех художников долго считали «неправедными» реформаторами, потом признали классиками. Это и Морис Бежар, и Джером Роббинс, и Макмиллан, и, конечно же, Роллан Пети…

— В балете вы наблюдаете уже не одно поколение исполнителей. Есть ли в них отличия по отношению к делу, к профессии?

— Да, конечно. Огромная разница. Не хочу никого обидеть, все индивидуально, люди разные. Но, кажется, сейчас редко встретишь человека, безраздельно увлеченного своей профессией. Зачастую признание, даже слава оказываются иным дороже полной реализации собственных данных. Отец как-то написал в дневнике: «Слава — это ничто. Танец — это все». Если бы вы поговорили с Михаилом Владимировичем Лавровским или с Юрием Кузьмичом Владимировым, или с любым другим блистательным артистом 60—80-х годов, они бы вам сказали — их детство, их жизнь и быт складывались таким образом, что только театр был для них праздником, сказочным местом, неким волшебным домом, куда и устремлялись все их желания. Сегодня же у молодых столько соблазнов, искушений, что, конечно же, устоять трудно. Это понятно. Каждое время диктует свои законы. Хочется получше одеться, увидеть новые места, словом, везде успеть. А так не бывает. Искусство очень и очень ревниво. Если человек не отдает ему себя полностью, оно и не раскроется ему навстречу. Есть множество способных, талантливых, замечательных танцовщиков, но тайна искусства, к сожалению, открылась далеко не каждому. Может быть, когда произойдет насыщение, интересы в большей степени сместятся к творчеству, к театру. Тут не надо впадать в экстаз сродни религиозности. Просто надо верно расставлять ценности: общечеловеческие, личностные, собственно искусства.

— Ваш театральный и кинематографический опыт все признают успешным. Трудно ли балетному актеру состояться еще и на экранной, и на драматургической стезе?

— В каждой из этих профессий есть какие-то свои психофизические законы существования, будь то в кадре или на сцене, они абсолютно не схожи с природой мастерства танцовщика. Работая в театральных постановках, я поняла, как обедняет артистов балета отсутствие в их обучении собственно драматического образования. В хореографическом училище у нас был, конечно, такой предмет, как актерское мастерство, но это даже отдаленно не напоминало то, чему учат в театральных вузах. Танцовщик, если претендует на участие в драме, должен многое постигать самостоятельно. Вот почему на протяжении долгих лет, имея много предложений, я никак не могла решиться пойти в драматический спектакль. И все-таки чувствовала, что рано или поздно это произойдет. И однажды все совпало: и интерес к материалу, к пьесе талантливой Людмилы Разумовской «Ваша сестра и пленница», и доверие к организатору постановки, петербургскому продюсеру Наталии Колесник, и наличие собственного свободного времени. Очень притягательным для меня оказался текст Разумовской, близким — мироощущение драматурга. Особенно трудным был первый этап погружения в профессию драматической актрисы, но потом появился мой первый учитель, блистательный вахтанговский режиссер и педагог, профессор Владимир Владимирович Иванов. За все, чем я владею в актерской профессии, я благодарна ему и еще второму своему режиссеру — драматургу Андрею Максимову. Приобретенные умения удалось закрепить и раскрыть в великолепном, по-моему, спектакле «Сон императрицы». Так что приход в новую для меня профессию стоил огромных сил, труда и желания.

— Вечная загадка любого сценического действия — перевоплощение. Актер или актриса воплощают разные характеры, порой весьма далекие от собственной своей человеческой сути.

— И все-таки всегда определяешь: моя это роль или не моя. Думаю, ничего не получится, если в душе не рождается отклик на переживания той или иной героини. Это с одной стороны. А с другой — в любом спектакле есть моменты, которые звучат не от лица героинь, а от меня самой. Может быть, здесь открывается своеобразие образа? В конце концов роль, наверное, — это проживание того, с чем никогда бы не хотела столкнуться в жизни.

— Тут вы, видимо, имеете в виду свою работу в трагедии «Федра»? Ведь хореография балета, да и сама тема явно требовали сосредоточения не только всех физических, но и всех духовных сил?

— Никогда бы не взялась за это дело, хотя это и был специальный заказ для гастролей в Японии, если бы рядом не было моего соратника, хореографа, с которым давно работаю, Вероники Смирновой. С ней, я знала, можно браться за эту тему и не бояться, что рухнешь в беспредельную «черноту». То зло, что есть в трагедии, те поступки, что совершает Федра, тот страшный выбор, который она делает в жизни, все это танцевалось без личностной самопогруженности, это был взгляд как бы со стороны, здесь есть отношение: о боже, что я делаю? Что делаю?! Я остаюсь внутренне защищенной, не растворяюсь в том зле, что порождает эта героиня. Интересно, что по существу в «Федре» такой же финал, как и в драматическом спектакле «Ваша сестра и пленница», где я играю Марию Стюарт. Обе героини в конце жизни приходят к прозрению. Важно, чтобы зрители почувствовали контраст между началом и концом, между ужасом падения и последующим, финальным прозрением.

— А как вам работается с родным братом, с Андрисом — так же, как с другими мастерами, или это все-таки нечто иное, может быть, более ответственное?

— Андрису я бесконечно могу доверять. Он очень талантливый, причем в самых разных областях. Когда-то его мнение вообще было для меня решающим. Я горжусь, что судьба подарила мне такого брата. Лучше, чем он, никто меня не понимает ни как балерину, ни как человека. Он точно видит, что и как я могу сделать на сцене. Поэтому я всегда смело откликаюсь на все его проекты. Думаю, наконец наступило время, когда и Андрис стал прислушиваться ко мне. Мы не боремся за право лидерства в искусстве. У каждого из нас есть свое место.

— Биография танцовщика на сцене быстротечна. Андрис, сойдя со сцены, занялся восстановлением спектаклей Фокина, возрождает блистательные балеты «Русских сезонов» начала века, ставит эстрадные концерты и феерические Новогодние вечера, а вы, Илзе, уже задумывались, что будет потом… Как преодолеете всегда психологически непростой для балетного артиста момент ухода?

— Отношусь к этому легко. Уже давно была готова сказать — «все». Но вдруг судьба ставила новые задачи и каждый раз хотелось их решить. Знаете, с творческой стороны в балетной профессии для меня все-таки остается много интересного и неизведанного. Но, признаюсь, я очень устала. Все чаще приходит мысль: когда же? Когда же это закончится? У любой балерины так. Все труднее пересиливать себя. Ведь наш труд — это непомерно тяжелый труд. Что дальше? Не знаю… Может быть, придет время, смогу что-нибудь поставить. Иногда кажется, мне дано видеть и чувствовать движение, пластику, ощущать, какими они должны быть в определенной музыкальной фразе. Но ставить не на себя. Другой человек, режиссер, постановщик, партнер всегда раскроет в танцовщике намного больше нового и интересного, чем бы он это сделал сам.

— А набрать учеников, заняться преподаванием вы не думали?

— О, педагог — это особое призвание! Тут необходимо настроить себя на то, что должен все отдать ученикам, причем нет никакой гарантии что-либо получить обратно. Поделиться своими умениями, пониманием, знанием я готова, я только не уверена, что это нужно кому-нибудь. Вот если бы я вдруг увидела глаза какого-то танцовщика и поняла бы, что он нуждается в моих наставлениях, — я бы ничего не утаила. Ведь и я благодарна многим, кто мне подсказывал, помогал советами.

— И кого бы вы могли назвать своими учителями в балете?

— Прежде всего, конечно, отца и все то поколение, к которому он принадлежал. Молодых сейчас невероятно обедняет отсутствие общения со многими сошедшими с небосклона «звездными» мастерами. А это так важно! Вот, например, в Большом театре преподает Михаил Леонидович Лавровский. Одно только его присутствие создает необыкновенный климат. Вроде бы, когда он ведет балетный класс, ничего сверхъестественного не происходит, но его обаяние, масштаб, его личность рождают в зале атмосферу, в которой ты и сам становишься значительнее, масштабнее, ответственнее. Такие люди, а назову еще и Юрия Владимирова, и Екатерину Максимову, и Николая Фадеечева, и Светлану Адырхаеву, поселяют в душе надежду, что и в следующем поколении появятся интересные танцовщики и балерины. Очень жаль, что нет моего отца. Как бы много он мог дать начинающим!

— А как вы относитесь к современной балетной критике?

— Ох!.. Постараюсь быть хладнокровной… Порой это беспредел. Как говорят умные люди: «Замечательно, когда дается свобода, но надо же еще научиться ею пользоваться». Критика, на мой взгляд, прежде всего не должна быть оскорбительной. Когда я читаю, скажем, Татьяну Кузнецову, которая, кажется, не оставила в балете ни одного человека не обруганным, я с тоской вспоминаю то, что когда-то писали Борис Львов-Анохин или Николай Эльяш. Львов-Анохин, кстати, писал и обо мне, причем не только хвалил, но его мнение нельзя было не принять — он заставлял задуматься, это всегда был совет тонкого профессионала. В дневнике отца я нашла строки, в которых он не соглашался со статьей Львова-Анохина о балете «Спартак», спорил. Но это не было оскорблением ни с той, ни с другой стороны, это был диалог двух мастеров. Но и сегодня есть критики — назову хотя бы Виолетту Майнц, — которые пишут в духе ушедшего поколения мастеров.

— В конце нашей беседы — все-таки традиционный вопрос: какие у вас творческие планы?

— Я никогда ничего не загадываю. Никогда и ничего.