|
Болт
Пресса о
спектакле
|
|
Русский курьер, 1 марта 2005 года
Светлана Наборщикова
Легко испортить с помощью 'Болта'
Большой театр починил балет
образца 1931 года
Новый балет Большого театра назван в
анонсах мировой премьерой, хотя носит
название спектакля 74-летней давности,
поставленного Федором Лопуховым в
ленинградском ГАТОБе им. Кирова. На
этот раз к одноименной партитуре
Дмитрия Шостаковича обратился
хореограф Алексей Ратманский. Его
соавторами стали дирижер Павел
Сорокин, сценограф Семен Пастух,
художники Галина Соловьева (костюмы) и
Глеб Фильштинский (свет).
Предприятие Ратманского по
реанимации, а, вернее, гальванизации
усопших спектаклей, прочно встало на
конвейер. Его первый продукт,
хореоводевиль «Светлый ручей»,
сделанный по всем балетным правилам
(контрастные пары, любовные
треугольники, встречи при луне и т.п),
оказался на редкость удачен. Впрочем, и
в балетном наследии Шостаковича это
был самый успешный спектакль, и, если бы
не кретинический партийный опус «Балетная
фальшь», он еще долго собирал бы полные
залы.
Что касается «Болта», то этот балет
диктовался не трезвым расчетом
знатоков балетного жанра, а
всесокрушающим пафосом
экспериментаторов. Шостакович
занимался имитацией рева турбин и
шокирующими сочетаниями несовместимых
тембров («Мерзко, нагло, но дьявольски
талантливо», – отзывались старшие
товарищи). Художница Татьяна Бруни
работала с многослойными костюмами и
заковыристыми сценическими
конструкциями. Лопухов, воспроизведший
движения молотобойцев, сталеваров,
чертежников и машинисток, заявлял, что
отанцовывание трудовых процессов –
это «громадный фугас, заложенный под
эстетику
королевско-аристократического балета».
Фугас, взорвавшись, ударил по
создателям. Кому-то из
высокопоставленных функционеров не
понравилась конница Буденного,
оседлавшая стулья, и спектакль тихо
прикрыли. Не случись этого, «Болт»,
скорее всего, ожидала печальная участь
спектаклей, сверх предела насыщенных
новациями. Проповедник откровенного
нонконформизма, губительного для
балета, он скончался бы собственной
смертью.
В новом «Болте» пыл гениального, на
грани саморазрушения,
экспериментаторства не ночевал, что,
возможно, сулит спектаклю более
счастливую судьбу. Его создатели не
самоубийцы, а прилежные интерпретаторы
чужих поисков. Пальму первенства в
новой команде следует отдать
сценографу. Семен Пастух, творчески
переработав достижения
индустриального конструктивизма,
создал впечатляющую изнанку
фабричного бытия со всеми его поршнями,
турбинами, колесами и прочими
предметами, не опознанными технически
неподкованным критиком. Отливающие
сталью производственные прелести
симметрично расположены вокруг
гигантского болта, причем все детали
сооружения пыхтят, вращаются, искрят и
испускают струйки пара. Самыми же
действенными в заводской симфонии
оказываются гигантские фигуры,
названные в программке сварщиками.
Мощью и неуклюжестью эти шедевры
сценографической мысли напоминают
нечто среднее между Годзиллой и
динозаврами докомпьютерной эры.
Монстры сидят, стоят, разъезжают
взад-вперед и двигают конечностями –
словом, персонифицируют
мрачно-грандиозный персонаж по имени
Завод. Появляющиеся затем работники
кажутся совершенно ненужными, и от них,
бестолково суетящихся у оснований
величественных партнеров, хочется
немедленно избавиться.
Но это балет, однако. В балете нужно
танцевать, и здесь Ратманский
оказывается в трудной ситуации.
Необходимо не только имитировать
действия механизмов, с чем он вполне
справляется – бесполые работники в
оранжевых робах лихо крутят вверх
ногами таких же оранжево-бесполых
работниц (что имелось у Лопухова) – но и
излагать приятный и понятный публике
танцевальный сюжет. Последнего у
Лопухова не было, а была, по рассказу
Шостаковича Соллертинскому, «машина,
которая испортилась (проблема
изнашиваемости материала). Потом ее
починили (проблема амортизации), а
заодно и новую купили. Потом все
танцуют у новой машины. Апофеоз. Все это
занимает три акта…».
Немудрено, что испугавшись такой
интриги, традиционалист Ратманский
сократил произведение до двух актов и
ввел привычные дуэты, трио и даже
па-де-сенк чертежника,
техника-наладчика и машинисток. Мечта
Лопухова о том, чтобы в трудовом балете
«божьяподобная походка на пальчиках»
уступила место нормальной,
человеческой, канула в небытие, и
работницы всех должностей забегали на
пуантах, что в сочетании с голыми
ногами и белыми носочками выглядит
диковато. Но, главное, в свежем «Болте»
появился отсутствовавший ранее
любовный треугольник. В центре его
рабочий Денис (обладатель незаурядного
артистического драйва Денис Савин).
Работник он в общем-то неплохой, но
выбивается из коллектива. То на
физзарядке по команде «отжиматься»
начнет приседать, то в разгар общего
трудового порыва отойдет погрызть
яблочко. Его возлюбленной, комсоргу
Насте (милая, но безликая Анастасия
Яценко) это не нравится, и, подарив
ренегату прощальный дуэт, она уходит к
передовику Яну (Ян Годовский, ни в одной
из своих многочисленных партий не
выглядевший столь органично).
Брошенного Дениса бывшие товарищи
жестом Ленина на броневике гонят прочь,
прямиком в пивную. Там, вкусив
нэпманского разложения (гопники,
девушки неясного поведения и сладкий
гомик-сутенер в отличном исполнении
Геннадия Янина), персонаж идет в разнос:
отталкивает Настю, мощным ударом в
скулу отправляет в кулису Яна, а под
занавес первого акта демонстрирует
публике орудие вредительства – болт,
принесенный в пивную беспризорником
Ивашкой. Далее следует сцена порчи
машины (завод искрит, механизмы
замирают) и торжественное разоблачение
(рабочие уводят саботажника, как
полицаи героя-партизана), после чего
хореограф с видимым облегчением
выбирается к финальному дивертисменту.
В апофеозе люди-корабли, красноармейцы,
авиаторы и осоавиахимовцы плывут,
скачут, летят и ползут в соответствии с
требованиями агитационных
представлений ТРАМа.
Зрители на воскрешенный «Болт»
реагировали вяло. Бурные аплодисменты
вызвало лишь нэпманское танго да
разгульный танец захмелевшего Дениса.
Притом, что качество сценического
исполнения и уровень игры оркестра,
достойно осилившего сложнейшую
партитуру, заслуживали большего. Но
заслуживать, не значит иметь. У «Болта»
трагическая судьба вечного изгоя, что,
видимо, хорошо понимали его создатели.
Не исключено, что об этом думал
Шостакович, когда в ответ на
предложение Юрия Григоровича
восстановить историческую
справедливость и воссоздать-таки «Болт»,
произнес загадочную фразу: «Не надо
реанимировать». Композитор наверняка
имел в виду не только хореографию
Лопухова, но и собственное сочинение,
которое со всей строгостью причислял к
партитурам хорошим, но не балетным.
Отдельные действительно великолепные
фрагменты он использовал в сюитах и
перенес в «Светлый ручей», об остальном
предпочел забыть. Возможно,
справедливо.
[ предыдущая ] [ вверх ] [ следующая ]
|
