1. Мне в жизни нравится идти по путям, которые для меня кто-то проложил. Я не революционер, я не открыватель, я не новатор, я консерватор. Судьба сказала - вот линия, но ехать надо своим ходом.

2. Я родился для того, чтобы работать, служить, служить опере, служить и Моцарту, и Чайковскому, и Мусоргскому, служить людям, которые любят оперу. Я все сейчас в воспоминаниях нахожусь. Воспоминания плюс воображение.

3. Вот этот стол, он конечно очень старенький, но он для меня очень мил поскольку, постольку за ним я поставил очень много спектаклей, придумал много спектаклей. Здесь вот лежала партитура многих спектаклей. И теперь, когда я сюда прихожу и сажусь, мне очень приятно вспомнить, какие спектакли я ставил.

4. "Я музицирую действием"

Для меня композитор - это не сочинитель музыки для какого-то сюжета, а это драматург, который пишет драму музыкой. И тут свои приемы, свои особенности. Шаляпин задавал вопрос: "Что главное в пении?". Он считал что главное в пении интонация, окраска звука, окраска звука в соответствии с обстоятельствами, в которых находится данный характер. Вот вам и вся система Станиславского. Она вся в пении Шаляпина. Это касается и голоса, это касается и оркестра, и всего звукового окружения этого образа. Для меня такая формула была важна со студенческих времен. Это формула Петра Ильича Чайковского. Он говорил так: "Не поставленная опера не имеет никакого смысла". То есть - опера требует театра, а не концертного зала. Я должен создавать своим воображением действие, то есть создавать театр, исходя из того, что я там могу почувствовать. Для меня действие первично, но я должен действие создать такое, которое могло бы родить эти чувства, которые зашифрованы в партитуре. Вот что значит "я музицирую действием".

5. "Я должен быть"

Во-первых, я не выбирал, а выбирали меня. Это очень важно. Во-вторых, я не мог пойти в драматический театр, потому что я не мог пойти в драматический театр, потому что я должен был пойти в оперный театр. Объяснить это очень трудно. Я могу сказать так: "Судьба". Судьба лично расписала: кто чем когда должен заниматься.

И тут помогли родители. Ничего не вижу в жизни более святого, чем мои отец и мать, которых я не люблю называть отцом и матерью, называю до сих пор мамой и папой, потому что люблю их все больше и больше, и удивляюсь их мудрости, несмотря на то, что они давно уже умерли. И это действительно так.

В нашей семье единственно что было - это старое пианино. Первое на пианино стал играть я одним пальцем, потом кулаком, потом ладонью. Это так надо было, это кто-то велел, а мои родители - очень мудрые, они знали, это кто-то велел и мешать не надо. Поэтому все естественно. Меня повели и показали в музыкальной школе. На Собачьей площадке была музыкальная школа сестер Гнесиных. И меня повели и показали Елене Фабиановне Гнесиной, знаменитому педагогу того времени. И она стала моим первым педагогом.

Потом родители мои любили художественный театр. Значит, иногда я был в художественном театре с ними. Потом у них был абонемент в Большой театр, где-то наверху на четвертом ярусе, и иногда, когда я был очень прилежен, то меня туда брали с собой на эти спектакли.

Потом я очень увлекался церковью. Я к дедушке ездил на Варварку, у меня там была церковь на Варварке, и я ездил туда и обратно, отвозил туда хлеб им, паек надо было отвозить. Так что это все само. А чтобы не скучно ехать через Театральную, по Арбату, через Красную площадь, Дорогомилово, через мост, я в это время, у меня в голове, предположим, "Кармен". Я уже знаю, что скоро выход тореадора, а я уже к Воздвиженке подъезжаю. Уже такие расчеты есть: где что как время. И она у меня звучит все время опера, звучит потому что мне скучно просто ехать. Уличное движение было тогда довольно свободнее, и бояться что тебе кто-то задавит нельзя. Лошади были, извозчики, а лошади ведь они умные, они не задавят человека никогда. Поэтому, если я попадаюсь, они меня объедут, несмотря на кучера. Вот такой мир был. Но кто знает, может лошади и виноваты, что я стал в опере, а если бы они меня и задавили, я бы не доиграл бы в своей голове "Кармен", не доехал бы до дому. Мало ли какая могла быть. Вот это и вся судьба. Красивая…

Потом моему отцу сделали замечание, он был заведующий школой. Ему сказали, что нельзя, чтобы у заведующего школой сын ходил в церковь. Вы ему скажите, чтобы он не ходил. Но мой отец - умница. Он мне ничего не сказал, он мне не запретил ходить в церковь, не запретил. Он мне купил билет на галерку Большого театра --все. Суть заключалась в том, что я один раз туда пришел, а на второй день я опять туда пришел, а меня опять пустили, а билета то не было, а меня пустили. А потом я каждый день, каждый вечер был на галерке Большого театра, и меня всегда пускали без билета. Кто пускал, почему пускал. Чудо? - Чудо. Таинство? - Таинство.

Я окончил ГИТИС. Нас тогда учили бесплатно, как вы знаете. И после того, как мы его кончали нас посылали на работу. Без работы никто не оставался. Это не плохо. Меня послали в провинцию. В провинции мне нужен был спектакль дипломный. Меня вызвали к директору и спросили: "Вы можете поставить "Кармен?" - Я говорю: "Могу" - "Когда вы можете начать репетировать?" - Я говорю: "Сейчас могу начать репетировать".

Наступает война, самые страшные дни для Москвы, когда немцы приближаются к Москве. Когда по рассказам какие-то уже мотоциклисты подъезжали к Кремлю и видели Кремль. Страшные дни. Когда пол Москвы ушло из Москвы. И вот в этот момент я получаю телеграмму правительственную, чтобы я приехал в Москву для работы в Большом театре. "Большой театр бомбят бомбами и меня сюда работать?" Кто? Когда? Как? Но тут кайф и начинается. Холодно, мне негде жить, я не знаю куда деваться, а мне говорят, что Сергей Сергеевич Прокофьев написал оперу "Война и мир", и мы вас просим, поставьте пожалуйста эту оперу "Война и мир" в Большом театре. В том и кайф. Вот вам и комфорт. И ведь я поставил, и я получил за это Сталинскую премию первую. Первую премию.

Вы можете сказать, что такой я мистик. Так оно и есть. Как жизнь прикажет, так я и делал. Все шло своим чередом. Так должно быть. Я должен быть.

6. "Я продолжаю с ним дружить"

Георгий Александрович Товстоногов - это то, что тоже принесла мне судьба. То с хорошим расчетом она послала мне умного человека, очень умного. Хорошего товарища, с которым я познакомился, как только пришел в ГИТИС. На меня он производил очень большое впечатление. Мы как-то сблизились до такой степени, что иногда ловили друг друга на том, что одинаково мыслили.

Я вам расскажу один случай, может быть, он будет интересен для того, чтобы понять Товстоноговский талант, особенно в то время:

- Мы должны были сдавать экзамен по Западной литературе. Для того, чтобы сдать экзамен надо было прочитать в течение года огромное количество обязательной литературы. Конечно студенты этого никогда не делали и не хотели делать. И мы придумали способ, что перед экзаменом для того, чтобы заморочить голову экзаменатору надо знать какие-то кусочки из каждого произведения, особенно интересные как кульминационные, и каким-то образом талантливо их преподнести. Я получил книгу, прочитал название романа какого-то южно-американского автора, уже не помню. Я выбрал сцену важную, эпизод который надо рассказывать. Я себе представил как, и я пошел к ребятам для того, чтобы рассказать. Я подошел, но там уже стоял Товстоногов и рассказывал про это место, но рассказывал совсем другое. Я рассказал свою версию. Ребята возмутились: "В конце концов сговоритесь. Что вы нам морочите голову". Все пошли в библиотеку, взяли эту книгу, открыли страницу и прочитали это место. Ничего общего с тем, что Товстоногов говорил или Покровский, не было. У нас были какие-то кульминации вместе, образные вещи, которые облупили героя. Мы были ошеломлены - и он и я. Мы целый день ходили убитые. "Что такое? Что мы придумали. Почему мы, только что прочитав, все стали врать?" И к вечеру он меня отвел в сторону и очень серьезно, как никогда в жизни, очень серьезно, он почти прошептал на ухо со страхом: "Слушай, а может быть мы с тобой правде режиссеры?" То есть, он уловил самое главное, что нужно режиссеру - это воображение.

Горжусь и не стесняюсь, что я и с мамой сейчас часто разговариваю, которая давно умерла. Я советуюсь с Товстоноговым часто, он ко мне приходит, когда мне особенно нужно, и он мне советует. И это конечно игра воображения, но как бы без этого воображения я мог бы прожить. Я должен воображать себе и маму и друга. Поэтому для меня он не просто знакомый, который прошел в жизни каким-то эпизодом. Я продолжаю с ним дружить.

7. "Я умею ставить оперы… Я больше ничего не умею…"

Традиция есть традиция. Я всегда преклонялся Большому театру, да и сейчас ему преклоняюсь. Это храм, великий храм нашего оперного искусства. И он, конечно, диктует свои приемы, свои принципы. И, если я создал свой Камерный театр, то только потому, что я уже пятьдесят с лишним лет проработал в Большом театре. Мне захотелось другого: те законы и традиции, которые я хорошо изучил в Большом театре, показались слишком стеснительными. И я решил, что опера требует интимности, сердечности, близости - того, что называется камерностью.

У меня в большом кармане всегда есть великие композиторы, великая музыка, великие драматурги, великие спектакли. И рядом со мной всегда было много молодых актеров, которые верили в меня, а я верил им. У меня были принципы, и мы этим принципам доверяли. А самое главное - мы думали о той публике, которая жила там, в районе Сокола, на Песчаных улицах. Это замечательная публика - в высшей степени интеллигентная и культурная. Но там было место, куда не ступала нога современного культуррегера, который размешал бы грязь. Мне не казалось, что это будет трудно. И они очень отозвались на нашу игру. Конечно, сейчас они обижены, потому что мы редко играем там и предпочитаем играть на Никольской. Они ждут новых спектаклей, и мы непременно для них эти спектакли сделаем.

У нас хорошо получалось, когда мы играли на Соколе, а в новом помещении что-то еще не найдено. Тут должны быть эксперименты: надо найти прием в новом помещении, прием освоения пространства в особенном плане: обязательно оперном, обязательно камерном и обязательно театральном.

Для меня самое главное - идти на репетицию. Это кайф. Я вспомнил один случай моего счастья. У меня был инсульт. Меня лечили, жена помогла мне выкарабкаться и, конечно, врачи. Одна врачиха сказала: "Вы, Борис Александрович, знаете, что вы больше всего любите?" Я сказал: "Больше всего люблю репетировать", - понимая, что я и инсульт, ну какая репетиция! "Вот, правильно! Все, выписываю вас. Идите! Вы можете репетировать? - Да. - Завтра? - Да". Я приехал и стал репетировать. И выздоровел. Почему? Потому, что мне это ближе всего. Это то, что я умею, для чего меня родили папа и мама.

Для меня все-таки важно - не Колобов, и не Геликон, а Мусоргский или Монтеверди, или Моцарт. То есть, важны их принципы театра, их оперные принципы. У каждого оперного композитора есть свое театральное видение. Прокофьев видит театр по одному, Шостакович - по-другому, Чайковский - по-третьему. Иоганн Себастьян Бах тоже писал оперы и видел это по-своему. Это надо понять, и с этим надо породниться - полюбить или не ставить. А изменять, спорить с этим, помогать - отвратительно. Когда мы помогаем великому классику, - отвратительно. Когда мы начинаем искать современность в классике, это всегда приводит к пошлости. Потому что классика, потому и классика, что она вечная, и она вечно современная, всегда и во веки веков.

8. Эпилог

Будь я монархом или президентом - запретил бы все, кроме оперы, на три дня. Через три дня нация проснется освеженной, умной, мудрой, богатой, сытой, веселой. Я говорю это не потому, что я служитель оперы и хлопочу за оперу, а потому, что я в это верю. Рельсы заканчиваются - уже тупик. Я очевидно знаю конечную станцию - тупик. И тут ждать нечего, можно только оглядываться назад, а, оглядываясь назад, я вижу, что все было сделано ловко и обдуманно, и рельсы проложены так, как надо было.

Я сижу и думаю - скоро начинается сезон, и надо репетировать. Я так же боюсь, как и раньше. Я не знаю, что я поставлю. Я все знаю и не знаю ничего. Я знаю только одно: я прожил счастливую жизнь потому, что всю жизнь в опере. В любой момент я могу услышать любую музыку, увидеть любую оперу, и - все: я уже хороший человек, я уже лучше, мне уже легче жить.

Москва.

Издательство "Слово / SLOVO"  готовит к изданию новую книгу выдающегося оперного режиссера современности Бориса Александровича Покровского "Что, для чего и как?" (подробнее)